Money-фест: Искусство и деньги – понятия куда более близкие, чем это принято считать

Демократия, как уже много раз твердили миру, — это не вседозволенность. А рынок — не базар. Сами знаем, что не базар, — за базар надо отвечать. А за рынок? А „за рынок" пока можно только спрашивать. Вопросов много...

Мы являемся свидетелями очередного расслоения культуры на ее отдельные сегменты, причем к одним из них совершенно неприменимы критерии и язык описания, применимые к другим. Так было в поздние советские годы, когда разделение культуры на официальную и неофициальную оформилось окончательно. Что считалось достоинством для одной культуры, было безусловным провалом для другой. И наоборот.

Не всегда различимый, но достаточно жесткий водораздел определялся отношением к тому трудно описываемому культурному феномену, который можно назвать неуклюжим словом „советскость“. Водораздел этот сохранял свою актуальность еще лет десять после конца советской власти подобно тому, как две Германии еще несколько лет после объединения стукались лбами об уже невидимую, но по-прежнему твердую Берлинскую стену. Теперь корешки причудливого образования, называемого „советской культурой“, благополучно сгнили, хотя вершки ее время от времени всплывают на церемониях вручения премии „Триумф“.

Теперь есть рынок, ставший очередной русской мечтой.

Отношением к рынку определяется новый водораздел. Раньше один писатель говорил себе: „Меня охотно печатают. По-видимому, я очень хороший автор“. Другой говорил: „Меня не издают и в ближайшие лет сто издавать не будут. У меня есть шанс“. Теперь иное: „Мои вещи нравятся всем. У моих книжек огромный тираж. На гонорар с последнего издания я не только раздал долги, но и купил подержанную „Вольво“. Ура!“ — восклицает один. Другой ворчит: „Что-то как-то слишком широкой становится моя аудитория. Что-то как-то слишком многим нравится то, что я делаю. Что-то тут как-то не так. Попробуем, что ли, как-нибудь по-другому“. Все правы. Главное — отчетливо обозначить свою позицию, ее и придерживаться. Всегда, впрочем, существует и некая третья позиция, суть которой сводится к тому, что „я тоже хочу и могу, но не пускают, суки“. Но этот третий — заведомо лишний.

Наша культурная традиция склонна к сакрализации всего чего угодно. Вот и рынок воспринимается не как „данное нам в наших ощущениях“ условие существования, не как естественный фон жизни, а лишь как очередной идол, коему следует либо яростно поклоняться, либо столь же яростно свергать с пьедестала.

Рынок, как некогда „социальный заказ“, становится идеологическим ориентиром для тех, кто без идеологических ориентиров не мыслит своего бытования в культуре.

Фетишизировать рынок так же неправильно, как и демонизировать его. Можно приветствовать его звоном щита, можно бороться с ним в неравной, но героической схватке, можно играть с ним в разные лукавые игры. Факт его существования нельзя не учитывать. С ним надо, так сказать, работать. Не в том смысле, что зарабатывать (хотя кто бы спорил), а в том, что вступать с ним в диалог, диалог на равных. Современное искусство не может не испытывать на себе влияние рынка. Но оно может и влиять на рынок. У искусства есть свои приемы, позволяющие превратить даже дикого и хищного зверя в домашнее животное.

В новой ситуации много интересного. Интересно, например, как художественные процессы перетекают в процессы рыночные, и наоборот. Интересно, что возникает на границах этих процессов. Интересно, каким образом рынок влияет на художественные институции, а те, в свою очередь, — на развитие и видоизменение видов и жанров искусства.

Экономические категории становятся категориями поэтики. В искусствоведческом инструментарии появляются такие штуки, как „инвестиции“ или, скажем, „конвертируемость“. „Малобюджетное кино“ — это фактически жанровая категория. Кино в силу своей специфики раньше других искусств осознало свою кровную связь с рынком.

Теперь в рыночное пространство стремительно входит литература. Профессия писателя вновь делается престижной, что и хорошо, и не очень. Это хорошо, потому что еще недавно креативные и энергичные молодые люди, которым есть что сказать, отправлялись в какие угодно области — в прессу, в кино, в рекламу, но только не в литературу. Теперь персонажи этого типа дружно принялись писать буквы, переплетать их в обложки работы Андрея Бондаренко и продавать в книжных лавках. Но это и не очень хорошо, ибо в литературу поперли все кому не лень.

Есть психология творчества и есть экономика творчества. Не только в том вечном смысле, что „всюду деньги, господа, а без денег жизнь плохая...“ И не в том, что „можно рукопись продать“. Выясняется, что рыночным товаром может быть и „вдохновение“, — это как заплатить. Рыночным товаром становится и само авторское имя. Можно сказать, что это не новость. Что в прежние времена то или иное имя тоже являлось символическим капиталом, способным конвертироваться в капитал несимволический. Это так. Но есть существенная терминологическая разница. Одно дело — „торговать е...ом“. Другое — „продавать брэнд“. Ибо в первом случае это типичный базар. Во втором — несомненный рынок.

Расхожая формула „за все надо платить“ всегда означала все что угодно, только не универсальный способ обмена, то есть деньги. Нынешний художник, связавший свою судьбу с обстоятельствами рынка, пишет уже не манифест, а Money-фест.

Искусство и деньги — понятия куда более близкие, чем это принято считать. И то и другое есть механизмы компенсации. И то и другое есть способ обретения чего-то недостающего. Поэтому между ними исторически сложились столь сложные отношения — взаимная ревность, взаимное недоверие, мучительная тяга друг к другу. Если писатели, тянущиеся к „магистрали“, упивающиеся рыночными перспективами и жмущиеся поближе к власти, стали уже участвовать в конкурсах „произведений о деньгах“ (а раньше были рассказы и фильмы о ткачихах, почтальонах, работницах детских дошкольных учреждений, о партии, о Ленине и о Малой земле), то можно сказать, что поле для новой художественной альтернативы открыто и ждет своего освоения. Появление мейнстрима (а мейнстрим теперь напрямую связан с обстоятельствами рынка) дает импульс к возникновению новых художественных идей.

„Деньги“ как осмысленный объект эстетической рефлексии ждут своего часа. Всяческие „рассказы и повести о деньгах“ — это шаг, но шаг в совершенно другую сторону. „Деньги“ там понимаются по старинке, как некая неотменимая субстанция, которая не пахнет. От автора требуется лишь стимулирующее творческие подвиги отсутствие обоняния. Но деньги, как и все остальное, пахнут. Они имеют свой запах, распознать и формализовать который — задача не из простых. И запах этот не только требуется определить, но и определить его по эстетическому ведомству. А тогда и возникнет хотя бы гипотетическая возможность „ответить за рынок“.

Лев Рубинштейн
„Еженедельный Журнал“ №32 за 20.08.02