Экспорт эволюции

Джунмо Чанг, куратор выставки русского искусства в Сеуле

Культурный обмен — дело нервное и трудоемкое. Зрителю подводная часть айсберга не видна: зажмурился, открыл глаза — пожалуйста, готовый спектакль, концерт, выставка. В части переездов изобразительного искусства существуют свои проблемы и достижения, и к большинству из них имеет отношение РОСИЗО — Государственный музейно-выставочный центр Министерства культуры. В последние годы международные проекты все чаще оказываются делом рук здешних специалистов. И не только международные. Мы беседуем с заместителем директора РОСИЗО Михаилом Черепашенцем.

— Насколько знаю, вы недавно из Сеула. Мелькали сообщения о громадной выставке русского искусства в Южной Корее. Это самый свежий ваш проект, может, с него и начнем?

— Выставка посвящена 10-летию установления дипломатических отношений между нашими странами. Ее инициатором выступило агентство ИТАР-ТАСС, генеральный директор которого, Виталий Игнатенко, является президентом общества российско-корейской дружбы. Первоначально выставка планировалась как подобие многих других, сделанных во всем мире — сокровища императорского дома и тому подобное, но корейская сторона выразила пожелание расширить состав — и хронологически, и эстетически. Возникло название „Россия: тысяча лет истории и культуры“, спектр получился богатый: от искусства домонгольской Руси до авангарда. РОСИЗО в этом проекте осуществлял координаторские функции.

— Участвуют только центральные музеи?

— Отнюдь. Выставка беспрецедентна не только для Кореи, но и вообще для Азии, по масштабу она может быть сопоставлена с такими проектами, как „Москва-Париж“ или „Великая Утопия“. Часть, связанную с домом Романовых, взяли на себя петербуржцы — Гатчина, Царское Село, Музей артиллерии, Государственный исторический архив. Иконопись и церковная утварь позаимствованы в Ярославском и Ростовском музеях-заповедниках, в Ипатьевском монастыре, Дмитровском Кремле, Музее истории религии. Искусство XVI-П-ХГХ веков — из собраний Третьяковской галереи, Исторического музея. Авангард в подавляющем большинстве представлен провинциальными собраниями — от Владивостока до Иванова, от Ярославля до Астрахани. Последняя составляющая, конструктивистский плакат, взята из Национальной библиотеки Санкт-Петербурга. Надо сказать, в подборе экспонатов принимала активное участие приглашающая сторона. С чем-то мы соглашались, с чем-то нет. Например, они хотели получить разделы, посвященные космосу и почему-то шаманизму. От такой затеи мы отказались.

— Это лишь один из проектов. Что идет параллельно, что предвидится?

— Сейчас гастролируют еще две наши выставки — „Амазонки русского авангарда“, а также проект „Революция в живописи“, предназначенный для нескольких американских городов. Готовим проект, связанный с русским авангардом, для Бразилии. Есть подобная просьба от Аргентины. В октябре Польская национальная галерея отмечает свое 100-летие, нам предложено принять участие в выставке десяти лучших художников XX века, в число которых вошли Кандинский и Малевич. Те же корейские кураторы просили подумать о показе произведений соцреализма. А РОСИЗО хранит живописный раздел выставки, которая проходила в 1939 году на ВДНХ под названием „Художники СССР — индустрии социализма“...

— Последнее выбивается из авангардного ряда. Пытаетесь ли вы пробуждать интерес ко всему спектру русского искусства, или только откликаетесь на просьбы?

— За рубежом устойчиво востребованы два пласта — авангард и то, что связано с императорским домом. Это объективно. Представления о русском авангарде стараемся расширять. Именно РОСИЗО последние шесть-семь лет активно вовлекает собрания провинциальных музеев в международный выставочный процесс. Многие произведения оттуда по-настоящему не исследованы. У авангарда была сложная судьба, он дважды рассеивался по стране: в 1918 году — с благими намерениями, в конце двадцатых — уже в ссылку. В провинции есть первоклассные вещи, но не каждый туда доберется, поэтому наша работа важна и для науки, и для зрителей, и для самих музеев. А вот новые сферы деятельности вещь очень непростая. В Европе и Америке бытует твердое убеждение, часто на высоком профессиональном уровне, что, например, в XIX веке никакой живописи в России не было. Предлагать пытаемся, но активного отклика пока нет. Второй год муссируется с некоторыми европейскими кураторами проект под рабочим названием „Врубель — Климт“. Создание такой выставки и прокат ее по Европе сопряжены с немалыми трудностями, в том числе и в связи с незнанием, кто такой Врубель. Пару лет назад мы делали в Китае выставку „Пейзажная живопись Левитана и его современников“, но там другая ситуация: большинство китайских искусствоведов учились в России. Когда обстановка стала благоприятной, они сделали запрос и получили то, чего ждали. На Западе же этим интересуются лишь отдельные фигуры. Что такое авангард, так или иначе понятно всем, а кто такой, скажем, Александр Иванов, объяснить бывает непросто. Не думаю, что ситуация быстро изменится. Лет через 10-20, возможно, продвинем на международную арену и другие национальные „продукты“.

— Уже сделанные и предполагаемые выставки будут ли показываться в России? Упомянутые „Амазонки“ до нас ведь так и не доехали...

— В каждом случае это выясняется в процессе переговоров. Например, в составе „Амазонок русского авангарда“ под 70 произведений, около 25 владельцев. Организатором выставки является Фонд Гугенхеймов. У нее долгая траектория: Германия, Англия, Италия, Испания, предстоит Америка. Идея показа выставки в Третьяковской галерее существует, однако многое зависит от готовности организаторов идти на затраты. Потребуется русская версия каталога, другие расходы тоже существенны. Переговоры сейчас ведутся, проект уникальный, жалко, если наши зрители его не увидят.

— Вы упомянули о трудностях с финансированием. Во всем мире реализация музейных проектов дорогостоящее занятие: каталог, страховка, перевозка и т.д. Затраты явно несоизмеримы с бюджетом, выделяемым у нас на музейную деятельность. Как удается решать эти проблемы?

— Подобные проекты делаются не за счет средств Министерства культуры, а, условно говоря, за счет принимающей стороны. Собственные ли здесь средства или спонсорские — не так важно. В мире отдают себе отчет, что это благодарные вложения. Не припомню ни одного проекта, где были бы сбои с финансированием. Случаются технические накладки, проблемы возникают в связи со сжатыми сроками или несовпадениями в законах. Российское законодательство о сохранении культурных ценностей, о ввозе и вывозе построено на таком краеугольном камне, как защита от притязаний третьих лиц. Это обусловлено нашей непростой историей. Если арестовывают корабли, почему не арестовать выставку? Закон пытается обезопасить собственность государства, что не всегда стыкуется с действующим законодательством других стран. Легко — с германским, где есть похожие проблемы, неплохо — с американским: если госдепартамент признает акцию полезной для страны, проблемы сразу решаются.

— Есть давнее представление, что крупнейшие музеи не склонны друг с другом взаимодействовать. Проблема осталась?

— Безусловно. Это связано и с персональными отношениями, и с традициями, и с историями комплектований и переделов. Директор одного музея не преминет припомнить коллеге события пятидесятилетней давности, хотя оба тогда и не работали. Музейщик — это ведь Плюшкин и Коробочка в одном лице. Нормальная психология хранителя. Впрочем, со временем проблема неизбежно будет смягчаться. Смена поколений, серьезные изменения в стране — все влияет.

Дмитрий Смолев
„Новые Известия“